Это произошло не как событие, а как сенсация, ощутимая повсюду сразу: Владимир
Путин завел Россию в тупик, и никто не знает, что будет дальше. Первым
проявлением стало изменение языка, используемого высокопоставленными
чиновниками, губернаторами регионов и бизнесменами: они перестали использовать
местоимение первого лица множественного числа, говоря о действиях властей в
стране.
Ещё прошлой весной всё было «мы» и «наше». «Мы» были её участниками, и для
всех «нас» было бы лучше, если бы она закончилась раньше. Теперь же
происходящее описывают как «его» историю, а не как «нашу». Не наш проект, не
наша программа, не наша война.
Его решения называют «странными». Еще более странным является сам факт того,
что он вообще что-либо решает. Речь идет не только о падении рейтингов
одобрения. Будущее обсуждается уже не в контексте того, что решит г-н Путин, а
как нечто, что будет разворачиваться независимо от него — и, возможно, уже без
его участия.
Эта смена риторики не означает восстания. Авторитарная система может долгое
время существовать за счет страха, инерции и репрессий. Она по-прежнему
обладает монополией на насилие, но утратила монополию на формирование
будущего. В прошлом режим, несмотря на всю свою ложь, имел какой-то проект,
который мог прорекламировать: «восстановление государственности», утверждение
себя в качестве «энергетической сверхдержавы». Была даже «модернизация» до
резкого поворота к ультраконсерватизму.
Ирония заключается в том, что Путин начал войну, чтобы сохранить власть и
созданную им систему. Теперь же, впервые с начала конфликта, россияне начинают
представлять себе будущее без него. Это результат стечения четырех факторов.
Во-первых, это растущая цена военных действий. Война на Украине - специальная
военная операция, проводимая избранными группами, в то время как остальное
общество продолжало жить как обычно. Эта модель рухнула по мере того, как
война разрасталась и увеличивалась в масштабах. Она привела к росту инфляции и
налогов, запустению инфраструктуры, усилению цензуры и бесконечным запретам.
Это не война национального масштаба, но она оплачивается на национальном
уровне — и общество взамен не получает никакой пользы.
Во-вторых, растет спрос на правила со стороны элиты, которая была вынуждена
вернуться в Россию вместе с капиталом. Ранее их права собственности были
переданы на аутсорсинг Западу. Для разрешения конфликтов или поиска защиты они
использовали лондонские суды, офшорные структуры и международный арбитраж.
Теперь же конфликты приходится разрешать внутри страны, без функционирующих
институтов. Спрос на правила становится все более насущным по мере ускорения
перераспределения активов.
За последние три года у частных бизнесменов были конфискованы активы на сумму
около 5 триллионов рублей (60 миллиардов долларов), которые либо
национализированы, либо переданы лоялистам и приближенным, что стало
крупнейшим перераспределением собственности со времен массовой приватизации
1990-х годов. Дело не в том, что элита внезапно прониклась симпатией к
верховенству права или демократии. Но даже те, кто верен режиму, жаждут правил
и институтов, способных справедливо разрешать конфликты.
Третий фактор — изменение геополитического климата, к которому сам г-н Путин
приложил руку. Россия видит себя перестраивающей глобальный порядок. В
действительности же она всего лишь катализатор: война России против Украины
ускорила кризис западной демократии, рост популизма и усталость от
глобализации. Сейчас Россия оказалась в мире, где правила слабы, а
экономическая и технологическая мощь и грубая сила доминируют. В мире,
основанном на правилах, Россия могла бы использовать асимметрии: зависимость
Европы от своего газа, свое место в Совете Безопасности ООН, советское ядерное
наследие. Но теперь Европа покупает газ в других странах, место России в
Совете Безопасности ООН обесценилось, а ядерный шантаж подорвал режим
нераспространения, лишив Россию статуса арбитра. Когда сам порядок начинает
рушиться, выгоды от путинского ревизионизма быстро исчезают.
В то же время Россия переживает кризис идентичности. Впервые за несколько
поколений ей не хватает внешней модели, на основе которой можно было бы себя
определить. Исторически она определяла себя по отношению к Европе и Западу в
целом. Они существовали лишь для того, чтобы догонять, отставать,
противостоять. Эта старая ось исчезла. Запад как единое культурное, военное и
политическое образование находится в кризисе. Нет никакого «там», на фоне
которого можно было бы определить «здесь». Это не идеологическая проблема. Это
структурная проблема. Любое развитие в России должно иметь внутренний источник
смысла, а правительство не в состоянии его обеспечить.
Четвертый пункт – это усиление идеологического контроля без каких-либо
компенсирующих последствий. Прежний общественный договор, согласно которому
государство не вмешивалось в частную жизнь людей, а граждане – в политику,
рухнул. В прошлом система покупала лояльность людей удобством, услугами и
потреблением. Теперь все, что она может предложить, – это репрессии,
вмешательство и цензура, наиболее ярким проявлением которых являются нынешние
ограничения на доступ к интернету.
Проблема заключается не столько в самих репрессиях, сколько в репрессиях без
цели. Идеология по определению предполагает образ будущего. Эта же идеология
требует дисциплины, не предлагая её. От людей требуется лояльность, но им не
говорят, какому будущему эта лояльность служит. Политическая реальность
выглядит непривлекательной даже для большинства технократов, участвовавших в
её построении. Оптимизм иссяк изнутри.
Закончились ходы.
Все четыре фактора создают ситуацию, которая в шахматах известна как цугцванг:
каждый ход ухудшает позицию. Система может существовать до тех пор, пока г-н
Путин находится у власти. Но каждый его шаг по сохранению и расширению этой
системы ускоряет её упадок. Его инстинктивной реакцией может стать усиление
репрессий. Он может начать новую войну. Но эти действия только ухудшат
ситуацию. Он не сможет восстановить связь между властью и будущим. Он может
лишь сделать разрыв более кровавым и опасным.
Источник
Комментарии
Отправить комментарий